Архив категории ‘Политика’

ПОЛИТИЧЕСКОЕ ВЛИЯНИЕ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ: ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ПРОБЛЕМЫ

Среди актуальных проблем политической науки в России особое место занимает проблема разработки категориального аппарата. Специфика некоторых сфер политического такова, что предмет исследования не всегда удается выразить адекватно и целостно с помощью известных терминов, нашедших широкое распространение в научном сообществе. В числе наиболее трудных и недостаточно разработанных тем можно назвать вопрос об определении сущности феномена политического влияния.

Политическое влияние как особый вид взаимодействия преодолевает формальные и институциональные рамки политической жизни. Представление о власти как целостности — всего лишь методологический прием, позволяющий обозначить участников политики, для которых управленческие функции являются профессиональными обязанностями. Однако в условиях разделения властей, наличия разнообразных политических институтов, власть не является атрибутом какого-то конкретного учреждения или лица. Говоря о власти, мы подразумеваем, что её субъектом является не только государство, но и те силы, которые, не обладая официальными статусами и полномочиями, постоянно окружают властвующих и воздействуют на них. Это приводит нас к мысли о том, что власть представляет собой производное множества усилий отдельных субъектов политики, и политическое влияние является универсальным атрибутом властных отношений и механизмом реального политического процесса.

На сегодня среди российских авторов не сложилось единого мнения о природе политического влияния. Практика употребления этого термина показывает его высокую метафоричность и произвольный характер интерпретации. Хотя одним из важнейших принципов объективного научного отражения и анализа явлений считается адекватность их описания на языке науки. На наш взгляд, основной причиной сложившейся ситуация является методологическая трудность изучения этого феномена. Л.Е. Бляхер считает, что можно говорит о формировании двух стратегий, которые применяются авторами в подобных случаях. Первая состоит в том, чтобы попросту игнорировать «непоименованный» уровень реальности и сосредоточить свои усилия на описании явленной и легитимной части политического пространства. Вторую стратегию он усматривает во включении «непоименованных фактов» в анализ, используя арсенал родственных наук. «Таким образом, — делает вывод Л. Бляхер, — первая исследовательская стратегия, сохраняя четкие представления о своей специфичности, неспособна к целостному охвату наблюдаемой действительности, вторая — утрачивает представление о границах предмета исследования, растворяет политологию в смежных дисциплинах» [1, 77].

В нашем случае первая стратегия представлена работами, где влияние пытаются описать с помощью устоявшихся концепций и проверенной терминологии. При этом властное влияние сводится к авторитету власти, имиджу власти или легитимности. Влияние на власть скрывается под терминами «активность», «участие», «коммуникация», «лоббизм», «эдвокаси» и др. Как целостному феномену политическому влиянию практически не уделяется внимания. Единственной крупной работой, посвященной социально-политическому влиянию можно считать исследование В. Власова, где звучит следующее определение: «Социально- политическое влияние имеет целостный, интегративный характер и представляет собой воздействие тех или иных субъектов на органы государственной власти или на представителей этих органов, или на ход политического процесса в целом. Воздействие как проводник влияния получает свое выражение в неформальных методах, имеет личностно- непосредственный, часто нелегальный характер и строится на доверительных отношениях между субъектом и объектом» [2, 13].

Вторая стратегия применительно к феномену влияния представлена работами, в которых применяемая методология изначально не позволяет увидеть политическую специфику этого явления. Например, В. Шейнов пишет о психологическом влиянии, а политическое влияние рассматривает лишь как действие психологических механизмов в политике [10, 6].

Также весьма часто влияние отождествляют с властью, хотя власть нужно рассматривать как частный случай влияния, имеющего официальные характеристики. Именно так предлагал понимать соотношение власти и влияния Т. Парсонс. Он считал, что со стороны подвластного она проявляется в устойчивом ожидании устойчивого влияния в рамках формальных институтов [7, 252].

Теперь вкратце следует пояснить, почему влияние невозможно рассматривать с помощью таких понятий как «политическая активность» или «политическое участие». Такой подход получил весьма широкое распространение и часто все три термина употребляются как синонимы, хотя они призваны обозначить явления различного порядка. Если придерживаться того широкого понимания, что участие — есть совместная с другими деятельность, [6, 641] то отсюда вовсе не вытекает ее влиятельный аспект. Ведь подчинение в таком случае тоже можно отнести к участию в осуществлении чьей-то власти. Участвовать можно, например, в конкурсе на замещение должности, в выборах в качестве кандидата-аутсайдера или в обсуждении проекта бюджета. Но участвовать не значит влиять на исход. Иногда в работах прослеживается мысль о том, что участие является средством реализации интересов. А это не совсем так. В более узком смысле слова, участие подразумевает вмешательство в политическую жизнь. А для вмешательства необходимо предпринять действия. Они могут быть спонтанными или предварительно запланированными, носить массовый характер или быть индивидуальными. Сторонники функционального подхода определяют участие как «совокупность действий, посредством которых рядовые члены любой политической системы влияют или пытаются влиять на результаты ее деятельности» [4, 64]. Правда и сами авторы, придерживающиеся этого подхода, вынуждены, в конце концов, признать, что «включение термина «влияние» … предполагает углубление теоретического объяснения политического участия» [4, 65]. Правильнее будет сказать, что участие содержит в себе лишь возможность влияния, но вовсе не гарантирует такой результат. Участие — активная, динамичная компонента (правда, в ряде случаев сильно механизированная и даже чисто номинальная). Но участие может быть вынужденным, а влияние осуществляется всегда добровольно, в крайнем случае — неосознанно, но всегда — без принуждения. Это волевой акт субъекта воздействия или инициатора влияния, как предлагает называть его В. Шейнов.

Не должна вызывать сомнения и содержательная разница понятий «влияние» и «активность». Последнее — наиболее широкое понятие, охватывающее, по большому счету, весь спектр действий граждан в политической сфере, всё их многообразие. В том числе и те, что влияют на развивающиеся процессы. Однако, анализируя политическую реальность на предмет «активности» граждан, мы будем вынуждены оставить без рассмотрения такие, факты, как абсентеизм. Вдобавок, активность (как и участие) может носить вынужденный, показной характер.

Всё это свидетельствует о необходимости внимательного отношения к терминологии. Кроме того, разработка концепции политического влияния может открыть совершенно новые исследовательские перспективы, позволяющие оценивать потенциалы и роли различных субъектов политики в целостности, не дробя политический процесс на элитные и массовые, властные и общественные составляющие. В этом случае, политическое влияние обнаруживает и крайне противоречивое значение для развертывания политического процесса: с одной стороны, власть, как и любая система, стремится сохранить свою идентичность, свою субъектность и целостность, что означает противостояние тем внешним факторам и силам, которые эту целостность могут разрушить. С другой стороны, перед властью часто стоят задачи, решение которых предполагает тесное взаимодействие с заинтересованными участниками политики. В случае успешной организации такого взаимодействия власть сумеет лишь укрепить свою идентичность, авторитет, а, следовательно, и потенциал воздействия, что немаловажно для реализации управленческих задач. Особенно актуально это для современной практики российского государственного управления.

Переходные периоды развития обществ часто связаны с социальной нестабильностью. Политическая сфера также испытывает на себе воздействие факторов, способных вывести её из состояния равновесия. В такие периоды возрастает риск радикализации сознания масс и элит, что влечет применение насилия. Можно ли в таком случае говорить, что заговоры, военные перевороты или террористические акции тоже должны называться политическим влиянием и рассматриваться как способы влияния на власть?

На наш взгляд, насильственная составляющая может рассматриваться нами как одно из наиболее деструктивных проявлений политического влияния. Все-таки, следует помнить, что в основе влияния должны лежать именно политические ресурсы и капиталы, ценные с политической точки зрения. Это означает, что такие специфические ресурсы как массовая поддержка, компетентность и умение ориентироваться в ситуации и устанавливать контакты с различными политическими силами должны считаться важнейшими атрибутами политического влияния как объекта научного изучения. Экономические выгоды в этом случае могут быть целью, а материальные возможности, полукриминальные и насильственные действия могут рассматриваться лишь как вспомогательные ресурсы для обеспечения массовой поддержки, получения закрытой информации, вытеснения конкурирующих инициаторов влияния. В противном случае, если взять их в качестве основных критериев, нельзя будет вести речь о политическом влиянии. Происходящее следует называть либо переворотом, либо преступным сговором, либо бандитизмом. Правда, для эксперта- аналитика сообщения о подобных связях могут указывать на наличие скрытых неформальных отношений между участниками сделки. Вполне возможно, что коррупционные механизмы были задействованы лишь на периферии кланов, а их обнародование (или даже умышленная фальсификация) могут быть проявлением борьбы между конкурирующими группами влияния.

По нашему мнению, политические свойства влияние приобретает в следующих случаях. Во-первых, когда речь идет о групповых, а не личных интересах (поскольку даже преследуя личные интересы, субъект влияния создает прецедент, показывает готовность власти пойти навстречу другим, обладающим подобным статусом). В политической теории существуют различные точки зрения по поводу того, какие именно социальные группы следует считать политическими субъектами. К. Маркс считал таковыми классы, В. Парето и Г. Моска — элиты, А. Бентли — группы интересов. Так или иначе, чтобы влияние можно было назвать политическим, оно должно соответствовать интересам определенной группы, хотя может осуществляться лишь отдельными её представителями и даже не «от имени» остальных. Задача исследователя в данном случае — обнаружить и зафиксировать истинные группы интересов, роли которых меняются в зависимости от возможностей оказывать влияние на власть.

Второе необходимое условие политичности влияния заключается в приверженности группы интересов той идеологической доктрине, которая близка объекту влияния (например, главе государства). Личное влияние приобретает характер политического, когда индивидуальные, субъективные, глубоко корыстные и эгоистичные интересы совпадают с идеологическим курсом тех или иных сил, а иногда намеренно маскируются под них.

Выстраивая каналы и отношения влияния, инициатор и его сторонники надеются реализовать собственное видение дальнейшего пути развития. Поэтому вопрос об установлении политического влияния носит долгосрочный характер, рассчитан на реализацию определенного стратегического курса, нежели тактических шагов. Влияние ближайшего окружения главы государства, царствующего монарха, лидера партии длится некоторое продолжительное время, в течение которого инициатор влияния реализует свои намерения. Впоследствии же говорят о периодах «либерализации» или «ужесточения», внимания к определенным отраслям экономики или областям политики, о привилегированном положении каких- то территорий или сообществ. То есть инициатор влияния изначально видит в объекте олицетворение государства и государственной власти, с помощью которого можно реализовать собственный интерес. Он воспринимает возможность усилиями административной машины решить собственные задачи не как удачное стечение обстоятельств, и не как разовую акцию (как в случае с лоббированием какого-то решения) а как собственную политическую стратегию.

Таким образом, влияние может стать политическим если оно: 1) соответствует сформировавшимся интересам определенной (стабильно существующей) группы; 2) вписывается в одну из существующих и не противоречащих данной системе власти политических альтернатив, предлагаемых сторонниками различных идеологических течений; 3) инициатор влияния борется за возможность установления долговременного и беспрепятственного воздействия на субъекта принимающего решения и стремится эти позиции сохранить. Продолжительный и неограниченный доступ инициатора к объекту влияния обеспечивается родством (что особенно ярко видно в монархиях, национальных республиках, где сильны клановые связи), совместной служебной деятельностью, давним знакомством и другими социальными основаниями для политического сближения; 4) условием зарождения ситуации политического влияния можно считать и единство политических взглядов или покровительство одной из сторон; 5) еще одним условием-признаком политического влияния можно назвать политическую целесообразность или необходимость тех предложений, с которыми выступает инициатор влияния: соответствие проводимому курсу, гарантия поддержки теми или иными силами, личные приобретения — то есть дополнительные возможности укрепления власти правящего лица (или лица, принимающего ответственные решения — если речь идет об административной системе). Многое в данном случае будет зависеть от понимания правящим собственных целей и приоритетов деятельности. Разумеется, что в том случае, когда сохранение власти любой ценой становится самоцелью, трудно рассчитывать на адекватность реакции и умеренность в выборе средств, которые могут ему предлагаться. Иначе это можно сформулировать так: чем эгоистичнее выглядит поведение правящих лиц, тем более высока вероятность успешного воздействия на них в том случае, если предлагаемые шаги сулят сохранение статус-кво.

Первое и второе требование предполагают широту спектра проблем, потенциально являющихся предметом политической борьбы, а третье обнаруживает многообразие методов, средств и форм, которыми эта борьба осуществляется. Это могут быть коллегиальные зависимости, родство, политический сговор, соглашение и т.п. Кроме того, политическое влияние связано с таким фактором как возможность массовой поддержки. Влияние как-бы надстраивается над официальной системой отношений, заполняя даже вакуум вокруг тиранической власти. Неформальные механизмы влияния на власть и внутри властных группировок действуют в любой системе и любом политическом режиме. Ряд авторов свидетельствуют, например, что в советское время устным приказам следовали более усердно, чем письменным директивам и распоряжениям [5, 42]. Если устный вариант расходился с письменным, то ориентировались, как правило, на устные указания. Конечно, при этом учитывалось, кто отдает указание, кого он представляет, кому это может быть выгодно и как это может отразиться на статусе самого Субъекта принятия решений. На этом примере, как ни на каком другом, становится очевидным, что механизмы влияния составляют одну из основ политики, и в них же политика находит свое проявление.

На основании изложенных выше аргументов, мы приходим к выводу о том, что политическое влияние необходимо рассматривать как отдельный феномен. Под политическим влиянием мы предлагаем понимать особый вид взаимодействия между Инициатором влияния и Субъектом принятия решений, который строится на основе глубокой заинтересованности инициатора в реализации собственного интереса и предполагает использование политических и иных ресурсов в целях изменения политической ситуации. Причем в отличие от прочих форм воздействия на принятие решений (манипулирования, лоббизма и т.п.), в данном случае объект воздействия имеет представление об истинном инициаторе влияния и часто их отношения носят доверительный характер. Эти взаимодействия не формализованы правовыми нормами, не предполагают обязательств перед инициатором и связаны с такими изменениями в действиях Субъекта, которые для инициатора могут рассматриваться как положительный результат. Даже опосредованное воздействие (как в случае влияния на власть через СМИ, партии и т.п.) в случае успешного завершения изменит статусы некоторых участников, которые (пусть на некоторое время) станут влиятельными. Иными словами, категория «влияние» может обозначать потенциальную возможность и реальную практику воздействия на принятие решений, которая не вытекает с необходимостью из статусных ролей или должностных полномочий инициатора влияния.

Конечно, многообразие подходов, имеющихся сегодня, помогает создать наиболее полное представление о предмете изучения, подчеркивает его сложность и многоаспектность. Но вместе с тем, не будучи объединенными в рамках более-менее целостного, систематичного представления о политическом влиянии, эти разноплановые трактовки не дополняют, а противостоят друг другу. В результате смысловое содержание понятия «политическое влияние» становится размытым, а целый пласт политических явлений и процессов, скрывающихся за ним, остается недоступным для изучения в силу того, что при отсутствии четких признаков, весьма трудно отобрать для анализа конкретные факты.

Тем не менее, роль механизмов влияния в политическом процессе, и в особенности в периоды трансформации социально-политических структур, очевидна. Концепция политического влияния наилучшим образом способна охарактеризовать меняющийся баланс политических сил и показать картину распределения власти (распыленности власти) между субъектами политики.

Процессы демократизации общественной жизни в Российской Федерации

Процессы демократизации общественной жизни в Российской Феде­рации актуализируют проблемы повышения эффективности функциониро­вания институтов гражданского общества и правового государства. Одним из условий этого является формирование стойкой гражданской позиции всех социальных групп. Становление и развитие гражданского общества и правового государства находятся в прямой зависимости от понимания каждым гражданином своих прав и свобод, а также от умений и навыков использовать их и готовности поступать в соответствии с законом.

В современной России наблюдается ситуация социально-политической аномии и правового нигилизма. Принятые и действующие нормы не со­блюдаются и не исполняются в должной мере абсолютным большинством участников общественных отношений. Эти обстоятельства являются след­ствием социально-политической безграмотности, нравственной и правовой деформации как личности, так и общества в целом. В наибольшей степени это находит выражение в молодежной среде, где отсутствие сформирован­ных императивов политической и правовой культуры усугубляется состоя­нием социального и гражданского становления этой социальной группы. У молодежи сформировано устойчивое отторжение и неприятие гражданской позиции, чувства гордости за принадлежность к своему государству, от­сутствует уважение к нормам, действующим в обществе, что, безусловно, приводит к различного рода отклонениям от общепринятых и охраняемых государством правил поведения и возникающим в этой связи негативным последствиям социального, политического и правового характера.

Вместе с тем общество не может существовать без соблюдения норм социального порядка. В любой социальной системе люди действуют чаще всего в соответствии с порядком, поскольку признают определенные стан­дарты, ценности и действуют в соответствии с ними. Отсюда формирова­ние индивидуальной системы социально-политических ценностей является составляющим компонентом социокультурных ориентаций, которые скла­дываются под воздействием территориальных, этнических, культурных, геополитических, социально-экономических факторов. Именно в молодом возрасте актуализируется потребность стать гражданином своего государ­ства. Это осуществляется не только в процессе профессиональной подго­товки в определенном социокультурном пространстве учебного заведения, но и под воздействием окружающей среды; в ходе политической деятель­ности в процессе освоения социально-правового опыта и др.

В своем поведении молодой человек руководствуется различными социальными нормами: нравственными, правовыми, политическими, эсте­тическими, этическими и т. д., политико-правовая культура занимает весь­ма значимое место в общей нормативной культуре. Следует отметить, что молодые люди в ходе своей чувственно-эмоциональной, познавательной, социально-правовой и общественно-политической деятельности опирают­ся как на собственные суждения и социальные представления, так и на нор- мативно-ценностные ориентации той социальной группы, к которой они себя относят.

В общественной жизни зачастую поведенческая культура молодого человека не согласуется с правовыми предписаниями общества и государ­ства. Проведенная Ф. Э. Шереги сегментация по характеру восприятия гражданами своих гражданских обязательств в возрасте до 25 лет пока­зала, что «законопослушных» (тех, кто склонен соблюдать закон в любых условиях, независимо от того, справедлив он или нет) — 18%; «конвенцио- налистов» (тех, кто личное соблюдение законов ставит в зависимость от их соблюдения представителями государственных органов власти) — 48%; «моралистов» (при следовании закону они соотносят свое поведение с принципами справедливости) — 21%; «эгоистов» (те, кто личные интересы ставит выше закона) — 4%; «неопределившихся» — 9%. Приведенные дан­ные говорят о неблагоприятной тенденции развития гражданского обще­ства и правового государства в России, что актуализирует потребность в целенаправленном воздействии на молодежь.

Самая важная роль отводится учащейся молодежи, поскольку твор­ческая и активная социально-познавательная деятельность данной соци­альной группы наиболее ярко выражена и результативна, что, безусловно, создает предпосылки в будущем для становления и развития профессио­нальных навыков и умений, а также воспитания чувства гражданственно­сти и формирования определенного уровня правовой культуры.

Формирование политико-правовой культуры — процесс, в котором за­действованы три составляющие: во-первых, социокультурная парадигма общественного развития; во-вторых, мировоззренческие и индивидуально- психологические особенности молодежи как особой социальной группы и, в-третьих, правовое образование как целенаправленная, организованная, иерархически выстроенная интериоризация молодежью правовых норм.

Политико-правовое образование — это определяющий фактор фор­мирования стойкой гражданской позиции каждого молодого человека и его гражданской культуры. В этой связи особую значимость приобретают приемы и способы политико-правового обучения и правового воспитания — компонентов целостной системы гражданского образования, как всего населения, так и отдельных социальных групп — студенческой молодежи и той группы, из которой она рекрутируется. Но в практике образования мы сталкиваемся с рядом противоречий. С одной стороны, между знанием и осознанием значимости и ценности социальных норм, а с другой — между их интерпретацией, применением понятой тем или иным образом нормы к конкретным обстоятельствам для решения конкретного дела. Следствием этого является возникновение двух проблем, с которыми сталкивается об­разовательное учреждение, — прагматической и этической.

Прагматическая проблема состоит в том, что для апплицирования требуется как бы «двойная процедура» интерпретации: она направлена на интерпретацию текста, осуществляемую в вузе в процессе образователь­ной деятельности, а также на интерпретацию действий, что связано с тем, как свести тексты политико-правовых норм к определенным социальным отношениям, а социальные отношения представить как текст. Решение прагматической проблемы связано, с одной стороны, с поисками исследо­вательских технологий, а с другой — с внедрением их в образовательный и воспитательный процессы вуза.

Этический аспект политико-правового образования выражается в проблеме выбора, который обусловливается необходимостью интерпре­тации личностью названных норм, поэтому он всегда присутствует при осмыслении норм и выборе форм поведения, что связано с человекотворче- ской миссией культуры. Таким образом, актуальность обсуждаемой темы определяется следующими обстоятельствами: во-первых, необходимостью развития институциональных основ формирования демократии и правово­го государства в Российской Федерации; во-вторых, широким распростра­нением в молодежной среде политико-правового нигилизма и социальных девиаций, требующих активного противодействия со стороны социальных институтов и всего социума; в-третьих, особой значимостью процессов оптимизации формирования политико-правовой культуры учащихся.

Помимо названных аспектов, наше представление об актуальности темы вытекает из следующих противоречий. Первое определяется как про­тиворечие между низким уровнем сформированное™ политико-правовой культуры молодежи и довольно высоким социокультурным потенциалом российской системы образования; второе — между необходимостью в вы­страивании конфигурации демократического общества в современной Рос­сии и недостаточной степенью разработанности технологий формирования политико-правовой культуры молодежи, соответствующих требованиям такого общества. Теоретический аспект проблемы состоит в необходимо­сти изучения формирования политико-правовой культуры молодого че­ловека и особенностей интерпретации социально-гражданских норм под влиянием образовательного процесса. Практический аспект проблемы свя­зан с выделением знаковых периодов в формировании политико-правовой культуры молодых людей, разработкой способов апплицирования социаль­ных норм и мотивационных технологий, связанных с регулятивным воз­действием института образования.

НАЦИИ И НАЦИОНАЛИЗМ В СВЕТЕ КЛАССИЧЕСКОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО РЕАЛИЗМА

С момента окончания Холодной войны в 1991 году, казалось бы реалистическая парадигма в международных отношениях отошла на второй план, уступив место, тому, что знаменитый историк и теоретик международных отношений Эдвард Хьюлитт Карр назвал утопизмом или стремление привести в соответствие мир политики и мир этических стандартов, поставить политику в зависимость от этики, привнести в политику этические идеалы и подчинить политику им. Результатом этого стало распространение неконсервативного подхода к международным отношениям, что в свою очередь привело к инициированным Соединенными Штатами Америки военным кампаниям в Афганистане и Ираке.

Однако после избрания на пост президента США Барака Обамы очевидно, что принцип утопизма все больше отступает на второй план, теряя позиции в борьбе с провозглашенным новым президентом принципом «нового реализма». Впрочем, по сути дела «новый реализм» является не более, чем возрождением принципов классического реализма, разработанных еще в 1950-х годах Гансом Моргентау, Эдвардом Хьюлетом Карром, Хедли Буллом и многими другими.

Квинтэссенция классического политического реализма представлена в шести пунктах, сформулированных Гансом Моргентау:

  1. Обществом и политикой управляют объективные законы, которые укоренены в человеческой природе;
  2. Понятие интерес, определяемый в терминах власти, является основным методологическим инструментом, позволяющим

объяснить связь между разумом, пытающимся понять международные отношения и фактами, которые необходимо объяснить.

  1. Понятие интерес — объективная категория, которая имеет универсальное применение, но значение этого понятия не задано раз и навсегда.
  2. Моральные принципы в своих абстрактных универсальных формулировках не могут быть использованы для объяснения конкретных действий государств. Это, однако, не значит, что государства могут действовать аморально, это значить лишь, что нравственное измерение действий государств возможно только исходя из осознания конкретного места и времени совершения этого действия.
  3. Нравственные законы, которые управляют вселенной, не идентичны с нравственными законными, которые лежат в основании жизнедеятельности каждой конкретной нации.
  4. Политическая сфера обладает автономией в отношении иных сфер жизнедеятельности общества.

Анализ содержания этих пунктов свидетельствует об одном противоречии, которое, подтачивая фундамент стройного здания политического реализма, делает его крайне уязвимым. Это противоречие заключается в следующем. Политический реализм исходит из существования государств, которые, обладая собственными интересами, пытаются реализовать эти интересы на международной арене. Соответственно каждое государство, пытаясь реализовать свои стремления, вступает в отношения с иными государствами, находясь с ними в постоянном «состоянии войны», которое не является войной как таковой, но потенциально содержит возможность начала военных столкновений. Однако, что представляет собой современное государство, какова его природа, политический реализм практически отказывается говорить. Он отказывается анализировать, что такое нация-государство, но оперирует понятием национальный интерес, которое само является лишь производным от понятия нация-государство и было впервые сформулировано одним из пророков национального государства Николо Макиавелли.

Впрочем, справедливости ради, следует отметить, что представителей классического политического реализма проблема природы нации и национализма все же заботила.

Эдвард Карр о генезисе наций

Известный британский историк Эдвард Хьюлитт Карр, один из создателей политического реализма, был заинтересован прежде всего ответом на вопрос, что такое нация, откуда она появилась и каково ее будущее. Плодом интереса британского истора к данной проблематике стала небольшая книга «Nationalism and after», написанная в 1945 году под непосредственным влиянием переживаний Второй мировой войны.

Свое исследование Карр начинает с ответа на вопрос, что же такое нация? Ответ, который он дает, достаточно прост: «современная нация — это историческая группа», которая, впрочем, есть нечто большее, чем добровольная ассоциация людей. «Нация не является четко определяемой и осознаваемой сущностью; но в то же время она не является универсальной сущностью». А это означает историческую природу феномена нации, которая помещается в самый центр исторического процесса, в ходе которого трансформирует и изменяется.

В процессе своей трансформации, как полагает Карр, нация прошла ряд стадий, коих английский историк выделяет четыре:

1. От времен правления Людовика XIV до Наполеоновских войн. В этот период нация служила номинальным термином, который объединял группы приближенных к самодержцам благородных людей, дворян. В силу же того, что нация в этот период была не более, чем «звуком, сотрясающим воздух», она не могла никоим образом влиять на международные отношения, которые оставались исключительно личной прерогативой королей и князей, сводясь к уровню матримониальных отношений. Тем не менее, как отмечает, Карр именно благодаря политике абсолютных монархов была сформирована экономическая основа будущих наций-государств. Основой хозяйственного могущества служил меркантилизм. «Внутренне, меркантилизм старался разрушить экономическую обособленность, местные рынки и ограничивающие правила, все то, что формировало единство средневекового порядка <…> С внешней стороны, он стремился обеспечить богатство и таким образом власть своему государству в отношении иных государств».

2. От окончания Наполеоновских войн до образования Германской империи (1871 г.). Как отмечает Карр, данный период знаменателен тем, что происходит демократизация национализма, постепенно превращающегося в популистскую идеологию, служащую внутренней скрепой для социально разнородных европейских обществ. Соответственно, на международной арене репрезентируется нация, а сами международные отношения направляются теперь «не личными интересами, амбициями и эмоциями монарха, коллективными интересами, эмоциями и амбициями нации».

Однако, несмотря на это, как замечает Карр, XIX столетия было столетием мира в Европе, несмотря на ряд локальных конфликтов. Причина установления относительного мира британский историк усматривает в факте персонифицированного отношения к нациям, выступающим на международной арене так, как если бы нация была сублимированной личностью, заменившей собой личность монарха.

Поскольку нация понималась как личность, то соответственно к ней вполне могли быть применены принципы получивших в XIX столетии распространение утилитаристской философии и принципов «свободной торговли», защитниками которых выступили представители классической политической экономики. Как известно кредо утилитаристов состояла в том, что задача любого общества состоит в обеспечении максимального счастья для максимального количества людей. Поскольку каждый индивид стремиться к тому, что считает своим собственным счастьем, то задача общества и государства ему не мешать, но лишь корректировать поведение человека, дабы он не нанес фатального вреда другим людям, стремящимся к тому же самому. Соответственно если нация воспринималась как индивид, но индивид более высокого класса, действующий не в обществе, а на международной арене, то она имела полное право стремиться к тому, что понимала под собственным счастьем. Но в случае перенесения принципов утилитаристской философии на уровень взаимодействия государств, войны все равно не удалось бы избежать, поскольку государства, стремясь удовлетворить интересы собственных граждан, состоящие в получении прибыли и рынков сбыта, вступали бы в конкуренцию за рынки и в итоге к войне.

Мирное же сосуществование этих конкурирующих наций обеспечивала реализация принципов «свободной торговли», базирующаяся на концепции сравнительных преимуществ Давида Риккардо. Как известно, согласно Риккардо каждая нация должна специализироваться на производстве того вида товара, который в силу географических, климатических и/или иных условий обладает меньшей себестоимостью и востребованностью на мировом рынке. При соблюдении этих двух условий каждая страна в силу царящего на мировом рынке принципе разделения труда, будет, во-первых, с прибылью экспортировать свой товар, а во-вторых, не переплачивать импортировать то, что ей необходимо.

3. От образования Германской империи до 1945 года. Как отмечает Карр, с момента образования единого германского государства в Европе наступает период распространения воинственного национализма, который и привел к началу двух мировых войн.

Демократический национализм XIX столетия, итогом которого стало объединение Германии и Италии в единое целое, трансформировался, как указывает британский историк, в воинственный в тот момент, когда право политического участия было предоставлено широким слоям населения. За предоставлением права голоса народные массы, последовало оказавшее крайне негативное влияние на хрупкий механизм «свободы торговли» событие — принятие социального законодательства, реализация которого потребовало замены принципа «laissez-faire» принципом «экономического национализма». Казалось лишенное своих экономических функций государство, стало возвращать себе их. «Таким образом, функции нации- государства стали столь же экономическими, как и политическими».

Наконец, самих наций стало слишком много. Как отмечает Карр: «Национальное самоопределение стало приглашением к сецессии». В итоге: «эти три фактора — социализация нации, национализация экономической политики и распространение национализма — соединились для того, чтобы создать характерные тоталитарные симптомы этого третьего периода. Соединение этих трех факторов нашло выражение в двух мировых войнах».

4. От окончания Второй мировой войны до настоящего времени. Вторая мировая война стала поворотным пунктом в истории феномена нации. С точки зрения Карра, современные наций-государства переживают период упадка, они утрачивают завоеванные в XIX столетии позиции в пользу таких наднациональных объединений как Советский Союз или Соединенные Штаты Америки. В пользу подобной точки зрения Карр приводит два аргумента, которые представляются сторонниками идеализма в международных отношениях и теми, кто полагает, что нация- государство постепенно утрачивает свое влияние. Со стороны первых нацию критикую за то, что она является воплощением тоталитаризма, дискредитировавшего себя. Тем самым и стремление удовлетворять интересы нации также себя дискредитировало. Как считали идеалисты, в послевоенном мире на первый план должны выйти интересы конкретных мужчин и женщин, которые могу защитить только международные организации, не связанные национальными стереотипами, такие как ООН. Со стороны вторых критика нации покоится на технологических и экономических основаниях. С точки зрения этих критиков наций-государств современные достижения в области военного искусства делают нацию лишь составной частью военных блоков, которые в действительности разделили между собой мир. А утратив военное превосходство, нация более не может себя защитить. Теперь она находится в ловушке военных блоков.

Критика Эдварда Кара Гансом Моргентау

Истинный отец политического реализма, Ганс Моргентау, без сомнения был знаком с брошюрой Карра «Nationalism and After». Свидетельство того, можно найти в библиографии к книге Моргентау «Politics among Nations», составленной самим автором. Однако, очевидно, что мысли Карра практически не повлияли на Моргентау. Более того многие посылки, принимаемые Моргентау практически полностью противоречат тому, что думал британский историк.

Прежде всего, это касается понимания природы феномена нации. Моргентау без обидняков заявляет следующее: «Нация, как таковая, — очевидно не эмпирическая вещь», как таковую ее нельзя увидеть, поскольку она не более, чем совокупность отдельных людей, которые декларировали свою принадлежность к нации. Поэтому нация «это абстракция некоторого числа индивидов, которые обладают рядом общих характеристик». Именно обладание этими общими характеристиками и делают этих людей членами одной нации. Однако американский теоретик не уточняет, что это за характеристики. Однако он отмечает, что природа нации и природа национализма носят по-преимуществу психологический характер.

Человек, уверен Моргентау, по природе своей стремиться к власти, но это стремление подавляется обществом. «Общество установило сеть правил поведения и институциональных механизмов для контроля над стремлениями к индивидов власти <…> Закон, этика, и более того, бесчисленные социальные институты и договоры — такие как конкурентный отбор на государственные должности, выборы, спорт, социальные клубы и братства — все служит этой цели». Соответственно внутри каждого конкретного общества только небольшая группа людей постоянно обладает всей полнотой власти. Остальные же, будучи неспособными удовлетворить свое стремление к власти, переносят эти свои переживания на нацию, идентифицируя себя с ней и ее стремлением утвердиться на мировой арене. «Когда мы осознаем себя членом очень могущественной нации, нации, чья индустриальная мощь и материальной богатство не может быть достигнуто иной нацией, мы льстим себе и чувствуем огромную гордость». Таким образом, несмотря на то, что стремление человека к власти в современном обществе рассматривается как зло, подобное же поведение собственной нации на мировой арене рассматривается как благо.

В отличие от Карра, указывающего на роль социального законодательства в трансформации национализма из демократического в агрессивный, Моргентау подчеркивает, что агрессивность национализма и его распространение в обществе в большой мере зависит от стабильности общества, как такового, и интенсивности переживания чувства безопасности, которое распространено в данном обществе. Таким образом социальное законодательство, если оно выполняется, наоборот должно способствовать снижению в обществе конфликтов на национальной почве, а не провоцировать их. И наоборот, если человек испытывает крайнюю психологическую фрустрацию, ощущает слабость и незащищенность, он компенсирует свою слабость и психологический страх силой своего сообщества в мультикультурном обществе и/или силой своего государства на международной арене. Именно это и происходило в периоды распространения агрессивного национализма, который превращался в своего рода «светскую религию», а внешняя политика приравнивалась к священной миссии.

Именно в этом Моргентау и усматривает отличие классического национализма XIX от национализма века XX, превратившегося в националистический универсализм. Национализм XIX столетия покоился на представлении о необходимости освобождения нации от иностранного владычества и/или предоставления этой нации собственного государства. Нация понималась как конечная цель, достижения которой переводила народ на новый уровень, повышало его статус. Этим и объясняется тот факт, что в XIX веке было распространено два типа конфликтов — борьба каждой нации за собственное государство (греки против Оттоманской империи или славяне против Австро-венгерской империи) и борьба между нациями за расширение сферы собственного влияния.

Националистический же универсализм XX столетия исходит из представления, что нация — это отнюдь не конечная цель, а лишь начальная точка универсальной миссии, цель которой «достичь пределов политического мира <…> В то время как национализм желает, чтобы каждая нация владела собственным государством и ничем иным, националистический универсализм нашей эры требует для собственной нации и собственного государства права утвердить собственные ценности и стандарты действия в других нациях».

Итоги

Таким образом, очевидно, что создатели политического реализма едва ли могли сойтись в понимании природы нации и национализма. Более того, во многом их выводы противоречили друг другу. Тем не менее, едва ли именно это послужило причиной того, что младшие поколения политических реалистов практически полностью отказались от размышлений о природе нации-государства. Они поступили также, как поступили последователи экономистов, принадлежащих к классической политической экономии. Они восприняли существование нации-государства как аксиому, которую необходимо воспринимать как должное и задавать вопрос о природе которой нет никакого основания. Ведь нация-государство есть, если и не единственный актор мировой политики, то уж точно наиболее могущественный. Однако, объективные процессы ускорения экономических и политических трансакций, открытость границ и все более набирающие силу наднациональные блоки, свидетельствуют о том, что нация-государство постепенно теряет свои позиции на международной арене. И может статься, что нынешние политические реалисты окажутся не готовы к изменениям политических реалий. Вот почему, классики политического реализма не потеряли своей актуальности, а совсем наоборот только приобрели ее.

ПОИСК МОНГОЛИЕЙ нового МЕСТА В МИРЕ: К ПРОБЛЕМЕ «ТРЕТЬЕГО СОСЕДА»

Как известно, Республика Монголия находится между двумя крупны­ми странами: Китаем и Россией, от которых Монголия длительное время находилась в определенной зависимости от великих по территории, насе­лению и политическому весу соседей — Цинской империи и Российской империи, а позднее СССР. Так, в ХУН-Х1Х веках находилась в составе империи ЦИН, с 1911 по 1991 годы находилась в зоне политического и экономического влияния России и СССР. С 1991 года начался новый этап в развитии Монголии, ее внешней политики.

Монголия является, по сути, важным элементом своеобразного «тре­угольника», в котором появился так называемый «третий сосед», в лице США, Японии, Южной Кореи, ряда европейских стран. В последние годы высокую активность в самых различных сферах в регионе проявляет США, поэтому в периодических монгольских изданиях страну называют «третьим соседом» Монголии. Данную ситуацию можно рассматривать как серьез­ную гарантию сохранения Монголией национального суверенитета. Про­возглашение доктрины «третьего соседа» и реализация интересов США в регионе привели к активизации и усилению Монголии по отношению к России и Китаю.

Термин «третья сила» во внешней политике монгольские общество­веды стали использовать довольно давно. Мы не ставили задачу выяснить, когда впервые было использовано это понятие. Не будет преувеличением сказать, что монгольские политики и исследователи стали его использовать в начале XX века, и особенно активно после 1911 года. В геополитическом треугольнике: Россия — Монголия — Китай, монгольские политики и ми­нистры пытались выйти на прямые связи и отношения с Японией (было направлено письмо японскому императору, которое вернулось обратно). Русско-японские соглашения (в том числе и секретные) предполагали раз­дел сфер влияния: Россия во Внешней Монголии; Япония во Внутренней Монголии. Российская дипломатия активно отстаивала монгольскую ав­тономию; китайская сторона стремилась лишить Монголию автономии и включить в состав Китайской Республики. И только последовательная ли­ния российской дипломатии позволила сохранить монгольскую независи­мость, хотя формально Монголия являлась автономной частью Китая, но реально имели реальную самостоятельность во внутренних монгольских делах.

Эту сложную историческую ситуацию плодотворно изучали

  1. И.   Андреев, Е.М. Даревская, Е.А. Белов, Б.В. Базаров, В.А. Василенко,
  2. Ц. Ганжуров, С.С. Григорцевич, A.B. Дамдинов, В.Г. Дацышен, Н.Е. Единархова, Ю.В. Кузьмин, И.И. Ломакина, С.Г. Лузянин, И.М. Майский, Л.П. Попова, Г.Н. Романова, Б.А. Романов, Ш.Б. Чимитдоржиев, Б. Ширендыб, Л. Жамсран, Ц. Батбаяр, О. Батсайхан, К. Дэмбэрэл, Т. Наками, Р. Рупен и др.

Современный монгольский историк Т. Тумурчулуун в кандидатской диссертации (1990) определил «движение неприсоединения» как «третью силу», двумя первыми он называл две известные системы.

В 1991-2006 годах на роль третьей силы или третьего фактора в российско-монголо-китайских отношениях реально могли претендовать в разные годы различные страны: Япония, Южная Корея, США, группа круп­ных европейских стран. Так, в начале 90-х годов важную роль в Монголии стала играть Япония, которая стала основным спонсором и координатором помощи для Монголии. Япония координирует деятельность стран-доноров, именно в этой стране проводятся совещания, стран, оказывающих необхо­димую помощь Монголии. Треть всей донорской помощи (около 600 млн. долл.) было предоставлено Японией, было проведено 9 совещаний группы стран и международных организаций.

Постепенно стал усиливаться американский фактор в международ­ной среде Монголии. В 1921 году впервые было открыто консульство США в Монголии, но просуществовало оно сравнительно недолго. В 20-е годы в Монголии работала научная экспедиция в Гоби, Монголию посетило не­сколько научных экспедиций. Даже знаменитый Н.К. Рерих совершил в 1925-1926 гг. экспедицию в Монголию, Китай и Тибет по американскому паспорту и на американские деньги. Из Монголии были вывезены образцы и результаты в форме останков динозавров.

В январе 1987 года были установлены полноформатные монголо- американские отношения. Открылось посольство США в Улан-Баторе, в январе 1991 г. состоялся первый официальный визит президента Монголии П. Очирбата в США. В начале XXI века активизировалась внешнеэкономи­ческая, политическая и военная деятельность США в Монголии. Об этом свидетельствуют различные факты.

Монголия принимает активное участие в миротворческих акциях в Ираке и Афганистане (более 800 солдат и офицеров). 250 монгольских во­енных специалистов направилось в Сьерра-Леоне. Со специальным визи­том в Монголии находился министр обороны Д. Рамсвелд. В ноябре 2005 года состоялся краткосрочный визит президента США Д. Буша, во время которого и было подтверждено, что третий сосед Монголии — это США.

Летом 2006 года в Монголии состоялись военные учения под кодовым названием «В поисках хана». Военные учения с привлечением иностран­ных миротворческих сил состоялись в важный, для монголов год 800-летия создания единого монгольского государства (1206) под руководством само­го известного монгольского исторического деятеля — Чингисхана. Как от­метил российский журналист, подготовивший короткий фоторепортаж под названием «Монголия: мировой репортаж» («Видеоканал», 2006, 25.08. — С. 5): «Монголы будут говорить об укреплении обороноспособности степ­ной страны и росте авторитета своей армии на мировой арене, американцы наверняка заявят об очередных достижениях на миротворческом поприще. А мы? Нам хвастаться нечем: «в двух шагах от российской границы про­ходят военные учения, на которых Россия только лишь наблюдатель».

Сотрудничество Монголии и США расширяется во всех сферах дея­тельности: экономике, политике, образовании и культуре. Так, в США в настоящее время обучается более 900 монгольских студентов, аспирантов, магистрантов, стажеров и курсантов. Для сравнения, отметим, что в Рос­сийской Федерации в настоящее время обучается примерно 1300 учащих­ся, однако Россия имеет почти столетний опыт обучения монгольских сту­дентов, аспирантов и докторантов, а американский опыт измеряется деся­тилетием. В США преобладает количество обучающихся не за свой счет, а по государственной линии и по индивидуальным грантам. Поэтому темпы роста обучения в США явно преобладают.

Монголы до сих пор остаются кочевниками не только в прямом, но и переносном смысле. Они сравнительно легко выезжают на работу в дру­гие страны мира: Южную Корею, Китай, Россию, страны Европы и США. В 80 городах США сейчас проживает, по данным монгольской прессы, около 16 тысяч граждан Монголии, 850 — из них получили гражданство, 500 монгольских детей уже родилось в США. 200 монгольских офицеров проходят в США военную переподготовку. Американцы выделили 5 млн. долл. на модернизацию монгольской армии. В 2004 году в Конгрессе США обучалась группа монгольских депутатов. Если внимательный читатель посмотрит биографии монгольских министров, то увидит преобладание в его составе членов с американским или европейским образованием. Ино­гда первое образование могло быть получено и в России.

С 1991 г. в Монголии работало 400 волонтеров из Корпуса мира, в 2005 году их численность выросла на 15% . В Улан-Баторе открылись учеб­ные центры, где студенты изучают английский язык, который сейчас по­пулярнее русского, особенно среди молодежи. Английский язык потеснил восточные языки и русский, который популярен только в сельской местно­сти и среди представителей среднего и старшего поколения.

За последние 5 лет монгольская швейная промышленность, которая переживает сложные времена, произвела и экспортировала изделий на 634 млн. долл. и предоставила 20 тыс. рабочих мест; значительная часть товара поступила на американский рынок.

Таким образом, Япония, США, Китай, Россия и страны Европы в своей внешнеполитической стратегии включили Монголию в сферу своих национальных интересов. США с 1989 г. активно собирает и анализирует политическую, экономическую информацию, налаживает научные и куль­турные контакты. Как известно, Монголия занимает выгодное географиче­ское и геополитическое положение и является удобным «наблюдательным пунктом» в Северо-Восточной и Центральной Азии.